Явление вольтовой дуги - разряда, возникающего между двумя электродами при подаче напряжения - было открыто в 1802 году почти одновременно англичанином Гэмфри Дэви и русским Василием Петровым. С этого момента человечество отсчитывает жизнь электросварки, но уже тогда Петров предположил, что, учитывая яркость вспышки, можно будет использовать этот эффект для освещения. В научных кругах самоучка Петров слыл человеком авторитетным и серьезным, поэтому смеяться над этой его гипотезой все-таки не решились - а могли бы, все-таки, как-никак, вспышка - это же всего лишь мгновение, какое уж тут освещение может быть…Правда, самому Петрову было не до освещения - он пробовал внедрять идею электросварки - увы, без особого эффекта (тогда как в Англии эта технология и без Дэви начала использоваться) - время в России для электричества тогда еще не пришло, не было предприятий и технических надобностей, чтобы пользоваться этим выдающимся достижением.

Что же касается освещения, то тут, кроме мимолетности самого эффекта (куда там было этой искре против свечи или хотя бы против лучины!) была еще проблема с самим электричеством - “батарейки” и у Дэви, и у Петрова были размером с письменный стол, согласитесь , как себе комплект к единице осветительного устройства.

Словом, идею Петрова о потенциале в освещении забыли весьма основательно, хотя сама идея была очень даже разумной. Свет получался очень яркий (вспомните, насколько ослепительна электросварка), да и генераторы постоянно совершенствовались и уменьшались в размерах, прибавляя в мощи - ученик Дэви, Фарадей, добился в этом выдающихся результатов, а был еще генератор Якоби (правда, он предназначался для подрыва морских мин, разработка была засекречена и следа в науке на оставила - о ней стало известно лишь тогда, когда она морально устарела), а после них был еще бельгийский столяр Грамм - самоучка, создавший компактную динамо-машину и маленький генератор, изменивший отношение к электричеству. Словом, жизнь как бы намекала, что пора бы идее Петрова осуществится, но, как мы понимаем, всему на свете - свое время. В 1854 году фантазию Петрова чуть было не воплотил в жизнь инженер Александр Шпаковский, вот только его проект дальше применения в качестве сигнальных ламп на флоте не пошел и самим изобретателем был вскоре заброшен.

А жизнь первой вошедшей в обиход электрической лампы, основанной на дуговом принципе, началась в 1874 году, когда бывший саратовский провинциал и выпускник Николаевского технического училища, отставной поручик, а ныне железнодорожный служащий по телеграфной части Павел Яблочков придумал установить два стержня внутри лампы параллельно, а не на одной оси, «усиками», как делали раньше. Яблочков, к счастью, не остановился на фиксации самого эффекта, а взялся за дело всерьез, постепенно доведя свечение до нескольких часов.

Первое фактическое применение его лампы произошло при курьезных обстоятельствах и сопровождалось некоторой поспешностью и сопутствующей любой поспешности нервозностью, помноженной на уровень ответственности: железнодорожное начальство Яблочкова, осведомленное о его чудачествах, спросило, сможет ли его лампа освещать путь царского поезда. Возможность вот так вот, сразу, проявить себя, была редкой, и Яблочков, при весьма скромном уровне готовности, поспешил согласиться. Все прошло великолепно, хотя постоянные смены локомотива заставляли изобретателя перетаскивать свои устройства с паровоза на паровоз, монтировать и запускать заново, но чудо себя отлично зарекомендовало. Во всяком случае, Яблочкову, от имени царского двора, была явлена похвала. Кажется, изобретатель ждал большего, и, возможно, похвалы вельмож (среди которых, заметим, необразованных дураков-то, вопреки обывательскому мнению, было немного - все отлично понимали, какому уникальному и удивительному явлению они стали свидетелями) обещали ему светлое будущее, во всяком случае, Яблочков бросает службу на железной дороге и открывает собственную мастерскую.

Позже будут рассказывать, что, мол, у Яблочкова коммерческого таланта недоставало (как знать, утверждение спорное), но вот с нюхом на таланты у него все было замечательно, первым он принимает на работу талантливого инженера Глухова. Вместе они работают не только над совершенствованием “свечи”, как было названо это изобретение, но создают отличные динамо-машины и генераторы - они понимают, что нужно развивать не только сам осветительный прибор, но и - создавать вокруг него всю инфраструктуру, которой в тот момент в мире не существует.

Об открытии Яблочкова отзываются восторженно буквально все, кто о нем узнает, в том числе и министры, вот только ни заказов, ни денег это не приносит, и год спустя свою мастерскую русский гений вынужден закрыть и в октябре 1775-го перебраться в Париж. Да, конечно, в Париж он привозит свои приборы и мечту когда-нибудь реализовать свое открытие, но пока - надо найти хоть какую-то работу, чтобы оплачивать крышу над головой и еду - для себя самого и своей семьи. Яблочкову очень повезло встретить Луи Бреге, потомка знаменитой (и по сей день) династии часовщиков - Бреге придумал отличный телеграф, только что стал академиком, заказов у него хоть отбавляй, есть что делать, и грамотный телеграфист из России ему очень подходит. Правда, очень быстро выясняется, что Яблочков больше, чем телеграфист - Бреге в восторге от его изобретения и заключает с Яблочковым договор о совместной работе. Бреге вкладывает в дело деньги и свой немалый в местный кругах авторитет (который позволяет получить патент буквально мгновенно, тогда как обычно на его получение уходят годы), Яблочков - свое изобретение и “привилегию” (патент) на Россию.

В апреле 1876-го “свеча Яблочкова” демонстрируется на выставке в Англии: в огромном помещении под потолком устанавливают четыре “свечи”, которые дают настолько яркий и насыщенный свет, что отныне и навсегда мир покорен этим эффектом. Кажется, в мире нет ни одной газеты, которая в восторженных тонах не сообщала бы о “русском свете” - именно так отныне именуют свечу Яблочкова. Понятно, что газеты в России пишут об этом так же и в тех же тонах, что и весь мир (а может, к восторгу добавляя еще и объяснимую гордость), вот только заказы приходят в контору Бреге из самых удивительных уголков мира, но - не из России. Русский свет захватил не только Европу - освещенные свечей Яблочкова улицы и площади появились в Персии, Бразилии, Мексике, Индии, Бирме, Египте, Японии - словом, в местах, по мнению самих европейцев, диких и отдаленных.

Лампы эти - невероятной мощности, накал в 400, 600 и даже 1000 свечей позволяет буквально заливать города светом, пресса, которая никак не может умерить своих восторгов, постоянно пишет, что “по ночам теперь ярче, чем днем”. Для сравнения - обычно мы пользуемся лампами в 60 свечей, промышленность давно уже не производит лампочки более 100 свечей, а мощность света газового фонаря, который выдавливают новаторское освещение Яблочкова - примерно 16 свечей.

Еще один любопытный эффект - газовое освещение заметно дешевле электрического, но города всего мира заявляют, что, после того, как они познакомились с “настоящим светом”, они больше не согласны на компромиссы и готовы платить за “русский свет” столько, сколько нужно - разница между залитыми огнями улицами и тусклым светом вокруг фонарных столбов так велика, что отныне никакие замены электричеству больше не рассматриваются.

А свеча Яблочкова и в самом деле дорога и неудобна - сама свеча дорогая (20 копеек за электрод), горит она всего 1,5 часа, после чего специальный служащий должен её заменить, устройства для генерации энергии (который, кстати, разрабатывает для Бреге уже знакомый нам бельгиец Грамм собственной персоной) не дешевы и громоздки, но эффект “ночью светло как днем” настолько велик, что на это готовы тратиться.

Правда, у Яблочкова довольно быстро появляются последователи и конкуренты по всему миру, к числу серьезнейших можно отнести дуговую лампу Сименса и осветительный прибор немца Шуккерта, которые в чем-то даже превосходили свечу Яблочкова. В Америке свой вариант дуговой лампы представил талантливый Чарльз Браш, свечи которого горели даже вдвое дольше, чем у Яблочкова. Волна “догоняющих” изобретений не обошла, конечно, и Россию, и как знать, что было бы с мировым раскладом сил, если бы хоть кого-то в России заинтересовала дифференциальная лампа конструкции Владимира Чиколева, которая, наверное, была более эффективной, чем все на тот момент существующие. Но это изобретение оказалось невостребованным, механизма продвижения новаций внутри страны толком не существовало, рынка идей не имелось и «заработать умом», как говорили в Англии, где такой способ заработка был нормой, в России было почти невозможно, так что сам инженер свое детище забросил.

Но, так или иначе, мир заливает именно “русский свет” (лампы конкурентов в просторечии называют так же), и именно Яблочков - признанный в мире гений номер один среди инженеров, слава которого не имеет себе равных. В 1878 году Яблочков возвращается в Россию в статусе мировой звезды. Его встречают восторженно, великий князь Константин Николаевич лично способствует открытию в Петербурге, на Обводном канале, товарищества «Яблочков-изобретатель и Ко». Петербург бурлит, в мастерской нет отбоя от праздношатающейся публики, каждому надо хоть краем глаза взглянуть на гения, а уж если случай позволит, то и свести с ним знакомство, что, согласитесь, весьма лестно, вот только сам-то Яблочков ищет не приятных слов, а - работы. Не сказать, что Яблочкова засыпают заказами, но всё же больше 500 своих свечей в 40 городах России он устанавливает. Вроде не так уж мало, правда, половина из этих 500 установлена на военных кораблях, но, с другой стороны, во Франции в одном только Париже свечей больше 900, освещено почти 100 населенных пунктов - и больших, и малых. В Германии свечи Яблочкова осветили и вовсе больше 2000 городов, в Османской империи, война с которой в момент возвращения изобретателя на родину в разгаре, и то лампочек Яблочкова больше, чем в России. Это во всём остальном мире Россия - «родина электричества», а внутри страны славе Яблочкова рады, вот только заняться освещением всё время что-то мешает - то война с турками, то внутренние смуты, то польские дела.

Москва, например, решительно и с огромным энтузиазмом принимает решение об установке свечей Яблочкова в городе, но по каким-то причинам планы не выполняются. Несколько свечей появляется, но в десятки раз меньшем, чем планировалось, — и так почти повсеместно, за исключением разве что Кронштадта, на который приходится чуть ли не четверть всех произведенных в стране ламп. Именно с этого городка начинается освещение электричеством, чему способствует великий князь, патронирующий дела Яблочкова и одновременно являющийся куратором русского флота.

Впрочем, при всей расположенности к доморощенному гению и создателю мировой моды на «русский свет», большинство дуговых ламп, установленных в России, - это лампы Сименса, а не Яблочкова.

Даже блестящий кейс по освещению Зимнего дворца поручается Вернеру фон Сименсу, который в дальнейшем будет продвигать его как «самый впечатляющий проект в истории человечества». По этому поводу можно услышать массу сетований: мол, своих не ценим, всё куплено, кругом низкопоклонство перед всем иностранным, - но этому есть объяснение. Siemens был не просто командой изобретателей: фирма занималась коммерцией, была заточена на финансовый результат, умела продавать, была активна, понимала запрос клиента, чувствовала конъюнктуру рынка - и это всё слова, непонятные Яблочкову, которому дела продаж и внедрения были в общем-то совершенно не интересны.

В это время Яблочков, абсолютная мировая звезда, зачем-то ввязывается в ожесточенную заочную полемику с никому не известным американцем по фамилии Эдисон, обвиняя того в краже идей — его собственной и Лодыгина, которые Эдисон якобы использует незаконно. Появляется даже легенда о том, что некий офицер русского флота сливает Эдисону идеи русских ученых.

Не сказать, чтобы Эдисон был ангелом, но, справедливости ради, именно его разработки оказались идеями будущего. Да и морской офицер для того, чтобы инженеру разобраться в том, как работает общедоступное устройство, явно был не нужен.

К тому же в Америке идет в это время своя игра, которая радикально отразится на электрификации планеты. Главные действующие лица этой конкурентной войны, которая войдет в историю как “война токов” - вот этот вот самый Томас Альва Эдисон и Джордж Вестингауз, первый “топит” за постоянный ток, второй делает ставку на переменный. Эдисон, кстати, принимает на работу безвестного серба Николу Теслу, с которым договаривается насчет того, что, если Тесла решит ряд очень проблемных задач с его продуктом, то получит вознаграждение в сумме $50 тысяч - и серб с этим справляется, вот только Эдисон с деньгами расставаться не собирается, высказываясь в том духе, что плохо говорящий на английском инженер “не понимает американского юмора”.Зато Теслу пригревает Вестингауз, который сразу распознает потенциал этого ученого - он предлагает Тесле 1 миллион плюс роялти за внедрение всех его изобретений.

Разработка Теслы - двухфазный переменный ток - по сути, означала, что дела Эдисона плохи. Но это не означало, что Эдисон перестанет упорствовать в своем стремлении навязать миру тупиковый вариант.

Откуда-то (знаем-знаем, от некоего инженера Брауна, сотрудника Эдисона) в конгресс зашла идея об использовании электрического тока для смертной казни. Понятно, что конгрессменам было внушено, что убивать надо «опасным» переменным током, а не «безопасным» постоянным.

Вестингауз горячо протестует против этого решения, но конгресс его одобряет. После первой казни на электрическом стуле (Вестингауз нанял преступнику, некоему Кеммлеру, лучших адвокатов, но это не помогло) газеты выходят с заголовками: «Вестингауз казнил Кеммлера». Однако Эдисон, гений черного пиара, всё-таки проигрывает рынок - не потому, что его черный пиар был недостаточно черным, а потому, что в это время в далекой Европе было найдено кардинальное решение проблемы передачи электричества.

В Старом Свете, пусть и без таких драматических деталей, как казнь электричеством, шла своя война токов сродни американской. Там друг другу противостояли Вернер фон Сименс, глава одноименного концерна, к тому времени уже «оседлавшего» постоянный ток, и Эмиль Ратенау и его компания AEG, инженеры которой считали, что только переменный ток способен решить проблемы передачи электроэнергии. Забавно, что Ратенау свой бизнес начинал как дилер Эдисона, но здравый смысл он все-таки поставил выше одномоментных коммерческих отношений - словом, Ратенау начинает свою “войну” за переменный ток.

Среди тех инженеров, которых он “призывает под свои знамена” - выпускник Дармштадтского технического училища Михаил Доливо-Добровольский. Этот уроженец Гатчины, окончивший реальное училище в Одессе, едет с побережья Черного моря на Балтику, в Ригу, где только что местными лютеранами открыт политехнический институт. Своих кадров в России не хватает, преподают там немецкие профессора, обучение, естественно, тоже идет на немецком. Доливо-Добровольский там - из лучших, ему, третьекласснику, пророчат большое будущее, вот только третьим курсом его обучение и завершается: в 1881-м, после убийства Александра II, он был исключен за «антиправительственную деятельность», которая выразилась в том, что он подписал петицию против репрессий в отношении либерально настроенных студентов и студентов польского происхождения (наличие польской фамилии тогда само по себе рассматривалось как факт нелояльности).

Фактически это означало запрет на продолжение учебы в России, волчий билет, и Доливо-Добровольский уезжает продолжать образование в Германию, в Дармштадт. Вырваться туда «подсанкционному» студенту тоже было непросто, выправлять ему паспорт власти не хотят - обязаны это сделать, но не делают. И приходится вмешаться дяде Михаила, отставному генералу, герою Русско-турецкой войны и второму по количеству акций компаньону в компании «Бранобель» - Петру Бильдерлингу (его мать была из рода Доливо-Добровольских). Его положение в империи в тот момент было столь весомым, что он мог себе позволить не обращать внимания на давление властей.

Забегая вперед, скажем, что в Россию Михаил Осипович больше не вернется, хотя он (как пишут про абсолютно любого известного человека, выдавленного из страны) «мечтал и всю жизнь хотел» это сделать. На деле все факты о его возможном возвращении ограничиваются предложенным ему Петербургским университетом профессорским местом и кафедрой, но Доливо-Добровольский предложение не принял, деликатно сославшись на свой контракт. Но «запрет на профессию», тот самый волчий билет, выписанный ему еще в 1881 году, действовал, никаких должностей в империи он занимать не мог, профессорскую - тем более.

Что касается Дармштадтского высшего технического училища, то он попал вовсе не случайно - выбрал его не потому, что здесь была кафедра электротехники, а потому, что училище было заточено на практическое применение электричества. Профессор Эразмус Киттлер, заведующий кафедрой, составил программу, которая в общих чертах работает в вузах и сегодня: первые четыре семестра были посвящены углубленному изучению физики и математики, последующие - изучению специальных дисциплин, связанных с электричеством. Завершалось обучение защитой диплома, причем под защитой понималось создание действующего прибора или прототипа.

Кстати, среди учеников Киттлера есть еще один русский электротехник - Карл Круг, который станет в СССР академиком и получит признание за работы в тех же областях, которые сделали знаменитым Доливо-Добровольского.

На этой уникальной дармштадтской кафедре Михаил преподавал после окончания курса, здесь же были написаны его первые работы - по электрохимии. Забавно, но первые работы человека, который в будущем устроит революцию в электроэнергетике, разрешив спор токов в пользу тока переменного, посвящены постоянному току. Причиной тому был высочайший авторитет в научном мире итальянца Галилео Феррариса, который теоретически обосновал идею о том, что асинхронный электродвигатель не в состоянии дать КПД выше 50% и что это тупиковая ветвь исследований.

В процессе учебы студент Доливо-Добровольский выяснил, что в расчетах великого гуру содержится ошибка, а через несколько лет и сам Феррарис признает это, начав сотрудничать с Теслой.

А Доливо-Добровольский сосредоточится на работе над асинхронным двигателем. Прелесть Дармштадта, как мы помним, заключалась именно в переносе академического знания на практику, и работа в какой-то из компаний параллельно преподаванию поощрялась, так что еще студентом Доливо-Добровольский начинает работать в компании Oerlikon. А в 1887 году Эмиль Ратенау пригласил его в AEG (Allgemeine Elektrizitäts-Gesellschaft), и отныне вся жизнь Доливо-Добровольского будет связана с этим концерном.

К тому моменту Михаила больше всего занимает идея трехфазного переменного тока, а важность этой идеи состояла в том, что человечество никак не могло решить проблему передачи электроэнергии на большие расстояния. Господство постоянного тока (электрическая лампочка Эдисона и трамваи Сименса, например) означало очень дорогие и малопригодные для практики решения: где-то рядом с местом применения тока должны размещаться генераторы, которые подавали бы ток определенной мощности (например, 110V для электроламп и 500V для трамваев), перераспределить и экономно передать которую было невозможно. Эдисон, например, установил первый из своих генераторов в подвале одного из домов в квартале, который он электрифицировал. Событие было важное, и людей на открытие пригласили тоже важных: мэра Нью-Йорка, сенаторов, газетчиков. Но когда генератор включили, он начал работать с таким грохотом и создал такую вибрацию, что почтенные гости разбежались в ужасе: все были уверены, что началось землетрясение. Говорят, было очень смешно, во всяком случае Эдисона это сильно рассмешило.

Вот эта проблема и показалась Доливо-Добровольскому значимой. Он создал асинхронный электродвигатель, а на его основе занялся созданием прибора, который мы сегодня знаем как трансформатор и который дожил до настоящего времени, не претерпев сколько-нибудь значительных изменений: современные трансформаторы практически такие же, какими их придумал изобретатель.

Доливо-Добровольский создал вращающееся магнитное поле, сдвинув фазы на 120 градусов. В 1889 году несколько таких двигателей выпустили на AEG, и их преимущество в сравнении с двухфазными разработками Теслы и Феррариса было совершенно очевидно. Это наглядное преимущество позволило Ратенау и Доливо-Добровольскому приступить к масштабному проекту, который, собственно, и станет торжеством идей Михаила Осиповича. В 1891 году во Франкфурте-на-Майне открылась огромная международная выставка, посвященная электричеству и электротехнике. Вот здесь впервые миру и было продемонстрировано преимущество трехфазного переменного тока и возможность его передачи на любые расстояния: концерн AEG по проекту Доливо-Добровольского и с использованием его трансформаторов осуществил передачу энергии от построенной на реке Неккар, в местечке Лауфен, гидроэлектростанции до выставки.

Протяженность первой линии электропередачи составила 170 километров, и это было феноменальным и рекордным достижением. Инженеры всего мира поняли, что никакие, даже самые огромные расстояния больше не преграда для передачи электричества.

Сами линии электропередачи существовали и раньше, но были маломощны, большая часть передаваемой энергии уходила на обогрев провода, КПД первых линий не превышал 30%, и хотя в 1881 году француз Депре добился передачи постоянного тока на 45 км с КПД 45%, всё это не открывало новые горизонты.

Трехфазный переменный ток и трансформаторы, во-первых, сделали передачу с минимальными потерями возможной мощности, а во-вторых, преодолели («пронизали», как красиво писали в те годы журналисты) расстояния.

Да, это была прекрасная пиар-акция, может, не такая эффектная, как черный пиар от Эдисона, зато более чем эффективная: мэр Франкфурта тут же заключает с AEG контракт на освещение города, а за Франкфуртом перед электрическим освещением с помощью трехфазного переменного тока падут и другие города Германии, а затем и Европы и всего мира. С этого момента, собственно, и можно отсчитывать эру электричества: во всём мире начинается активное строительство гидроэлектростанций, линий высоковольтной передачи, распределительных подстанций. Электричество завоевывает мир, как может показаться, быстро и легко, становится массовым, общедоступным и дешевым.

Правда, открытие Доливо-Добровольского с юридической точки зрения было оспорено Westinghouse Electric Corporation: Вестингауз доказал суду, что все патенты AEG, относящиеся к трехфазному току, являются всего лишь версией изобретенного Теслой двухфазного, — и это, как утверждают современники, при полном отсутствии доказательств приоритета Теслы.

Впрочем, пока длились судебные разбирательства, концерн AEG успел стать глобальной компанией, и всё благодаря тому, что Сименсу и Эдисону, проигравшим в войне токов, нужно было что-то делать со своей уже сложившейся маломощной и многочисленной инфраструктурой генераторов в шаговой доступности, небольших локальных кабельных линий (как правило, подземных) и прочего огромного, рассеянного и мелкого хозяйства, обладание которым вязало их по рукам и ногам. Мир к тому времени уже бескомпромиссно на стороне электрического освещения - свеча Яблочкова просто поражает буквально всех и каждого. До этого ночной мир освещался газовыми фонарями, которые давали мощность света в 16-20 свечей (для сравнения - сейчас в мире не производят бытовых ламп мощнее 100 свечей), а свеча Яблочкова, мощностью от 400 до 1000 и даже 1200 свечей буквально заливала ярким светом огромные просторы - тогда как газовый фонарь немного освещал пространство вокруг себя самого. Свеча Яблочкова была дороже газа, для того, чтобы её менять, требовался специальный сотрудник, но расходы не останавливали никого в мире, это было не соревнование двух видов освещения - это было состязание “ничего” с “нечто”.

Яблочков в тот момент - признанная мировая звезда, и сейчас даже сложно передать, насколько велико его имя, сколько весит любое сказанное им слово и как его ценит мир, он - инженер номер один на планете, и в этом статусе он прибывает на выставку в Париж 1881 года.

Ему заранее отведено место первой звезды выставки, именно ему заранее “отписан” гран-при, его выступление собирает толпы фанатов, при этом сам скромный инженер уже знает, что время его изобретения сочтено, на выставку он едет только для того, чтобы своим авторитетом обратить внимание на другое изобретение - дуговую сварку, которую изобрел один из его учеников и сподвижников, Николай Бенардос (что называется, человек трудной судьбы с нелегким, уголовным в том числе, прошлым).

Этой выставкой, собственно, заканчивается эпоха “русского света” - электрическое освещение перестает быть русской темой, и дело здесь вовсе не в том, что открытия русских ученых плохо приживаются у них на родине и не в том даже, что русских имен в электротехнике становится меньше - пожалуй, имя одного только Доливо-Добровольского на этих гипотетических весах “перетягивает” множество иных достижений “остального мира”, нет, просто лампа накаливания и настойчивость американца Эдисона, который показал себя не только талантливым инженером, но и гением внедрения, закрывают тему “национального спорта” в электротехнике. Эдисон шел на огромный риск - желая покорить рынок, он продавал лампочки по цене $0,4 при первоначальной себестоимости их производства в $1,1. Четыре года убытков в итоге обернулись фантастической победой Эдисона - масштабирование позволило ему, в итоге, снизить себестоимость производства до $0,22, а продажи лампочек довести до 1 млн. штук в год - и этот, 1890 год, с лихвой покрыл все убытки, а прибыль компании с тех пор только росла.

Кроме того, Эдисон сделал то, что не делал никто до него - он придумал цоколь и винтовую резьбу на лампочке, электропроводку с выключателем, вилку и штепсель, предлагая, в итоге, не саму лампочку а - готовое решение по освещению. Эдисон, которого часто и по делу упрекают в бесконечных патентных спорах, “воровстве” идей и прочих смертных грехах, сделал то, на что никто в мире не решался: в своей лампочке он объединил все самые лучшие изобретения человечества в этой области. Да, его будут не любить, недооценивать (“он ничего не создал” - обидная ложь), но без него электрическое освещение задержалось бы на десятки лет. По сравнению со свечей Яблочкова, лапочка Эдисона была очень проста в использовании, светила очень долго, не требовала профессионального обслуживания и, наконец, была просто значительно дешевле. Выставка в Париже, по инерции еще рукоплещущая Яблочкову, стала триумфом не столько даже Эдисона лично, сколько лампы накаливания. К моменту парижского триумфа идее лампы накаливания было больше сорока лет - в 1840-м англичанину де ла Рю пришла в голову идея поместить платиновую нить в стеклянный купол и пропустить через нее электрический ток. Вышло здорово, но малоэффективно, и с тех пор человечество билось над тем, как сделать это прекрасное - работающим, экспериментировало с материалами для нити, догадалось создавать вакуум в стеклянной колбе, словом, упорно, пусть и не слишком-то успешно, работая с новым материалом.

Собственно, первым успехом можно считать лампу Александра Лодыгина, созданную в 1874 году - он использовал вакуум, сделал стеклянную колбу герметичной (можно сказать, он первым сделал электрическую лампочку в современном виде, не привязанную к лаборатории, а переносную) и использовал однородные угольные стержни, что выгодно сказалось на сроках её действия - его первая лампа светила целых 30 минут, сильно больше, чем любая другая.

Это феноменальное достижение Лодыгин бросился развивать: он создает “Русское товарищество электрического освещения Лодыгин и К°”, патентует изобретение в тех странах, куда только и может дотянуться (достучаться до патентных ведомство не просто, да и стоит патентование дорого), его лампы совершенствуются и уже работают от 700 до 1000 часов - в основном стараниями его друга, сподвижника и сотрудника Василия Дидрихсона. Сам Лодыгин уже поостыл к своему изобретению - он занят водолазным костюмом, но, спасибо Дидрихсону, дело на месте не стоит. Правда (не редкость в России) его работы вызывают восхищение, но нет почвы для реализации, да и инфраструктуры (в создание которой, как мы помним, вложился Эдисон) для электрического освещения не существует. В 1880 году у Лодыгина уже есть лампа со спиральной нитью в колбе, заполненной инертным газом, и это - за год до торжества Эдисона в Париже, но кто об этом знает, кроме Яблочкова, Чиколева и прочих инженеров да еще родных и близких?

Дидрихсон, правда, пытается что-то сделать, даже кое-какие разового характера проекты ему удаются - например, он получает заказ на освещение от шикарного модного магазина Флорана на Невском - увы, всеобщий восторг посетителей этого места скопления богачей к новым заказам так и не приводит. Есть забавная легенда о том, что, якобы, Эдисон (ох уж это вездесущий Эдисон!) пишет письмо Дидрихсону с просьбой дать оценку его разработкам, и Василий Федорович добросовестно разбирает его устройства, после чего Эдисон требует от своего финансового партнера Моргана $60 тысяч на совершенствование свой лампы и, наконец, добивается успеха, действуя по лекалам Дидрихсона. Скорее всего, сказка, так как купить патент у впавшего в полное отчаяние и нищету Дидрихсона стоило бы во много раз дешевле.

Дидрихсон же повторяет судьбу Чиколева - отчаявшись, он изобретательство забрасывает, отыскивает себе место телеграфного служащего на Одесской железной дороге и проживет еще долгую жизнь, пока его, 80-летнего, не привлекут к ответственности органы советской власти как эсперантиста.

У Лодыгина, тем временем, тоже не все прекрасно: в 1884-м, когда начались массовые аресты среди несогласных с властью, Лодыгин, тесно друживший с народниками, решает ареста не дожидаться и уезжает в Париж.В Россию он вернется только через 23 года, будучи очарован идеями Столыпина (яростным сторонником которого он себя явит), а пока во Франции и США он занимается не только любимым электричеством (кроме ламп, создает электропечи и электромобили), но строительством, занимаясь созданием заводов и метрополитена.

Человеком он был чрезвычайно деятельным: в Париже открыл завод по производству ламп накаливания, в США - предприятие по электрохимическому получению вольфрама, хрома и титана, нельзя сказать, что все его предприятия вместе взятые давали ему большие прибыли - приходилось периодически уходить а найм, но все-таки в истории электротехники след они оставили заметный. Но что до заработков - то самые большие деньги ему принесла все-таки продажа, в 1906 году, накануне его отъезда в Россию, своих патентов по лампам накаливания компании General Electric.При всем своем патриотизме, вернувшись в Россию, Лодыгин отмечает, что правильно сделал, что продал патенты - здесь электрические лампочки по-прежнему не в чести, заработать на них состояние, как это сделал Эдисон в Америке, все еще невозможно. Правда, не тот характер у Лодыгина, чтобы унывать - дела ему всегда хватает, хотя использует страна его инженерный гений довольно сдержанно - директор нескольких трамвайный подстанций и автор прожектов по электрификации и постройке ГЭС, которые так и не были воплощены на его веку - немного по сравнению с масштабом его личности и его талантов. В 1917-м Лодыгин покидает Россию вторично - с большевиками ему не по пути. Работает он в американских электротехнических компаниях, занимается гироскопами. Существует смешная легенда (традиционная для изгнанных гениев), что он очень хотел вернуться и участвовать в реализации плана ГОЭЛРО, но не смог, якобы, исключительно из-за болезни. В 1923 году он...

Продолжение этой статьи можно прочитать ЗДЕСЬ, Ссылка приведет вас в блог автора на платформе Boosty, где можно прочесть не только продолжение этой статьи, но и еще около 300 статей, посвященных истории экономики. Блог в Boosty - платный, но там можно выбрать опцию оплаты по карману (вот прямо сейчас и в течении всей рождественской недели действуют скидки). А смысл оплаты - поддержать работу по теме, которая в школьные учебники никак не попадает. Потому что школьные учебники - это про войны, разрушения, убийства - словом, читая их, кажется, что суть и смысл существования - в ограблении, в стремлении кого-то убить, ограбить, чего-то отнять, и читая их, совершенно непонятно, как так вышло, что, в итоге, человечество становится гуманнее, а мир - удобнее и уютнее. Ну вот это недоразумение и призвана исправить (или хотя бы скорректировать) работа автора. Если вы "за" такой подход - жду вас в Boosty. Моя благодарность всем услышавшим и правильно понявшим смысл сказанного. И великая благодарность - всем подписчикам, людям, которые, что называются, подставляют плечо.